marmara_calypso (marmara_calypso) wrote,
marmara_calypso
marmara_calypso

Дидо Сотириу. «Мертвые ждут…» Отрывки из романа (2)

Izmir
Измир

Хасан приходил из деревни каждую субботу. Он медленно и спокойно шествовал впереди, а за ним следовал караван верблюдов, из которых ни один не принадлежал ему. Однажды он остановился у дверей нашего дома и посадил на ступеньки своего трехлетнего сына, самого младшего из детей. Мальчик бился в судорогах. Глазенки его закатились, дыхание было еле слышным.

- Перенесите мальчика в дом, - сказал отец, увидев это. И он тут же послал тетушку Эвантию за доктором.

Доктор вскоре явился, сделал ребенку укол, и мальчик пришел в себя. Хасан этого не забыл. Каждую субботу он заходил теперь к нам и оставлял свои дары: то сыр, то гранаты или айву, а иногда полевые цветы. Он снимал у двери свои суконные чувяки, как это делают благочестивые мусульмане, входя в мечеть, и осторожно ступал по полу в тонких кожаных сапожках. Он отвешивал глубокий поклон, поднося руку к губам и ко лбу. Потом усаживался по-турецки и посылал каждому добрую благожелательную улыбку.

В пасхальные дни каждый ребенок в нашем доме получал в подарок живого ягненка и украшал его ожерельем из голубых камешков и разноцветными лентами, и Хасан провожал нас высоко в горы, где мы пасли их. Там он терпеливо сидел рядом с нами и учил нас любить эту богатую землю, которую орошает Большой Мендерес и помогает ей родить знаменитый синий и желтый бардаджикский инжир, сочные оливы, твердый ячмень и кукурузу, лакричник и хлопок.

- Нашу землю благословил аллах. В этом году будет столько оливкового масла, что нам некуда будет его девать, - говорил Хасан. Он раскидывал руки, как будто готовился обнять эту бурую жирную землю. Он наклонялся к ней и, казалось, сливался с ней, вслушивался в стук ее сердца, словно влюбленный, прислонивший голову к груди своей милой.

- Поухаживай немножко за землей, брось в нее одно семечко, и она вернет тебе тысячу. Качнешь оливковое дерево, просто чтобы поздороваться с ним, а оно дарит тебе целую корзину плодов. О, это благословенный край!

С Хасаном мы ходили в ближайшие турецкие деревни. Греческие деревни я видела много раз, потому что дядя Танасис часто возил нас в имения Хадзидимосов.

Тяжелое впечатление от посещения убогих турецких деревушек до сих пор не изгладилось из моей памяти. В них не было ни одного грека. Только несчастные турки, проливавшие пот за первобытной сохой, которую часто волокли не быки, а люди, потому что скотина ценилась дороже человека. Они до изнеможения трудились на земле, ни вершка которой им не принадлежало. Они трудились и на плодородных равнинах и на почти неприступных, чуть ли не касавшихся неба скалах, где выращивались благоухающие розы для производства розового масла. /…/

Жизнь турецких крестьян наводила на мучительные размышления: кому же в действительности принадлежит эта плодородная земля? Туркам или грекам?

Когда человек живет в «чистокровном» греческом квартале города или в греческой деревне, учится в греческой школе, слышит на улице греческую речь, ходит причащаться в церковь, видит фабрики и имения, хозяевами которых являются греки, он убежден, что Малая Азия – исконно греческая земля.

Но стоит ему свернуть в турецкие кварталы или оказаться в турецкой деревне, увидеть турецких тружеников, которые веками проливали пот на той же земле, исстари строили здесь свои дома и мечети, говорили по-турецки, уверенные, что это их родная земля, как в душу человека закрадывается сомнение.

Однажды я спросила отца:

- Папа, скажи, кого больше – нас или турок?

- В Айдыне, например, греков около десяти тысяч, а турок тысяч двадцать,- ответил он.

- А в деревнях?

- Этого я точно не знаю. А зачем это тебе? Ты что, статистикой решила заняться?

Я не знала, что такое статистика, и яснее мне ничего не стало. Даже страшный пожар войны, разгоревшийся позднее, не помог мне понять, почему турецкие беи и греческие коджабаши веками строят свое благополучие на обнищании обоих народов.

***

Первые дни нашего пребывания в Смирне были полны радостей и волнений. Мы много гуляли, словно туристы впитывали глазами и душой все новые впечатления с той ненасытной жаждой узнать как можно больше, которая появляется у человека, когда он встречается с новым, преходящим, временным. /…/

Здесь никто не знал нас, никого не знали мы и чувствовали себя поэтому очень свободно. Пристань, Параллели, Беллависта, Верхане, Большие таверны, бульвар Алиоти, Куле, Трасса, церковь святой Фотини, церковь святой Екатерины, пароходы у Корделё, конка на набережной, центр с толпами веселых людей, продавцы жасмина и фисташек, молодые люди в шальварах, жизнерадостные женщины – все это пестрой лентой проходило перед нами, сплетаясь в разноцветный веселый ковер.

Мать включилась в эту суету: заходила то в один, то в другой магазин, делала маленькие и большие покупки и этим еще увеличивала нашу и без того огромную радость.

Каждый день отец поджидал нас в «Кафе де Пари», а мы почти всегда опаздывали и приходили навъюченные покупками, как святой Василий – подарками. /…/

Однажды Талаат-бей пригласил нас на официальный обед в ресторан «Кремер». Как только мы уселись за стол, оркестр заиграл турецкий гимн и все присутствующие были вынуждены встать. Я почувствовала какую-то неловкость и заметила, что и отец смущен этой сценой.

Такое же чувство испытала я через несколько дней, когда увидела, как Талаат-бей, всегда такой внимательный и вежливый с нами, силой тянул к столу свою жену, которая на коленях умоляла его не представлять ее моему отцу без паранджи. Я не поняла, что он так сердито говорил ей, но слышала, как он потом объяснял отцу:

- Настало время нам европеизироваться и отказаться от своих обычаев. Иначе мы никогда не станем рядом с цивилизованными странами.

***

Мы наняли какой-то странный дом на Московской улице. Раньше здесь помещалось персидское посольство. Это было трехэтажное, огромное здание с просторными комнатами, яркими обоями, с большим двором, уставленным цветочными вазонами и окруженным высокими, как в тюрьме, каменными стенами. В углу двора возвышался флагшток, на котором раньше, видимо, развевался персидский флаг.

Во втором этаже были две громадные комнаты с антресолями, служившие, наверно, приемными залами. Хотя в доме было много других комнат, мать поселила служанок наверху, чтобы удобнее было «контролировать» их. На антресолях я расставила книги моего деда, которые никто не брал в руки с тех пор, как мать перестала устраивать свои «литературные вечера». Я не понимала содержания этих старых толстых книг в красных и черных переплетах с золотым тиснением, но любила их. /…/

***

Пришла весна 1919 года. В день первого мая отец нанял экипаж и повез всю семью в бар «Айдын», который находился в лесу неподалеку от города. Стойки бара были устроены предприимчивым хозяином прямо в кронах деревьев, к каждой из них вела лесенка. Веселые жители Смирны поднимались чуть не к вершинам деревьев и опустошали там целые бочки пива. /…/ Вдруг на извилистой дороге показался экипаж, быстро приближавшийся к нам. Я увидела в нем господина Стелиоса, папиного секретаря. Экипаж остановился, господин Стелиос выпрыгнул из него, подбежал к отцу и без обычных вежливых приветствий начал что-то шептать ему на ухо.

Не успел еще господин Стелиос закончить, как отец, просияв, соскочил с табуретки.

- Это точно установлено? – спросил он.

- Да, да, конечно. Я же говорю, что…

Отец словно обезумел. Он подбросил в воздух стакан, из глаз его потекли слезы, он перекрестился и забормотал:

- Едут, едут… Слава тебе, господи! Правда восторжествовала…

Все повернулись к нему, удивленные.

- Кто едет, Василакис? Что с тобой? Ты пьян?

- Греки! Греки прибывают! Утром греческий флот будет в Смирненском порту.

- Греки? – переспрашивали в недоумении люди. – Греки? Какие греки? А… греки!

И они тоже пришли в экстаз, как и отец: плакали, смеялись, обнимались и благодарили бога. Одни беспокойно топтались у стоек, радостно и оживленно разговаривая, другие поспешно собирали вещи, суетились, сзывали детей, торопясь уехать домой.

Трудно сказать, сколько времени продолжался этот переполох, но когда угас первый порыв радости, господин Телемахос, ювелир, раскурил трубку и сказал:

- На всякий случай надо убрать все ценные вещи из магазинов. А наши жены пусть сошьют себе нательные пояса для золотых монет и драгоценных камней. Никто не знает, что может случиться. Время тревожное… не до шуток.

Такой пояс, сшитый из белой ткани, с отделениями для золотых монет, похожий на патронташ, помню, надевала и моя мать, отправляясь в дальний путь.

Все вдруг заговорили о том, какие еще предупредительные меры надо принять. Только отец не участвовал в разговоре, считая, что эти обсуждения слишком низменны для такого момента и только гасят энтузиазм и веру в могущество свободы. Единственная фраза, которая непроизвольно вырвалась у него, была:

- Мери, ты приготовила флаги?

- Да, Василакис, они готовы и сшиты из шелка.

/…/ Когда мы спустились, отец бросил официантам горсть золотых монет:

- Возьмите, возьмите, мне больше не нужны эти турецкие лиры! Мы теперь свободны, свободны!

/…/ В ту ночь ни отец, ни мать не ложились. В наш дом то и дело приходили люди поздравить отца, узнать новости и получить указания об организации празднеств. Отец был похож на главнокомандующего. Рири тоже начала важничать. Она усадила нас в комнате и начала рассказывать:

- Папа тайно многое сделал, чтобы пришла греческая армия и освободила нас. Я давно все знала, но вы были маленькие, и поэтому я ничего вам не говорила. Теперь вы увидите, какая у нас будет чудесная жизнь, какие мы будем богатые и почитаемые. Мама сшила такие большущие флаги, что даже персидский флагшток их не удержит. Мы давно знали, что придут греки./…/

Утром я проснулась от выкриков слепого продавца газет.

- «Амалтия»! «Армония!» «Телеграфос!» «Реформ!» Все подробности высадки греков!

Я вскочила и увидела, что кровати Рири и Стефоса пусты. Побежала в спальню матери. И там никого не было. /…/

Я высунулась в окно и посмотрела на улицу. На всех домах колыхались огромные бело-голубые флаги. Словно куски неба спустились на балконы и в сердца людей… Ничто не могло меня удержать, даже двойные запоры на двери. Рискуя разбиться, я выпрыгнула из окна и побежала к набережной.

Толпы людей текли по улицам, словно поток, смывающий все преграды. Стихийно организовывалась демонстрация из мужчин, женщин, детей. Над головой летели песни, до сих пор певшиеся вполголоса. Это был момент общего подъема, энтузиазма, заставлявшего каждого простого человека чувствовать себя героем./…/

Едва я дошла до Французского квартала, как вдруг послышались выстрелы. Навстречу мне, цепляясь за стены, шли несколько раненых.

- Их надо отправить в больницу святого Харлампия! – кричали какие-то женщины.

- Что случилось? – спрашивали друг у друга прохожие.

- Ничего серьезного. На пристани перестрелка. Турки не хотят отдавать свои корабли…

- Отдадут… придется отдать, - слышались голоса из толпы, и люди ускоряли шаг, направляясь к набережной.

Я шла, увлекаемая человеческим потоком. Рядом со мной вдруг упала старуха.

- Разрыв сердца! – крикнул кто-то, и толпа расступилась, давая дорогу людям, уносившим тело.

Воспользовавшись этим, я проскользнула в образовавшийся проход и побежала в гостиницу, где были наши. /…/

Внизу, в порту, уже видны были первые греческие военные корабли. В тот момент, когда я выскочила на балкон, в порт входил трансатлантический пароход «Патрис». Палуба его была заполнена мужчинами в серых формах и в формах королевских войск. Они пели и танцевали.

- Вот они, палеоэлладиты! – произнес какой-то господин./…/

Каждый раз, когда греки запирали в таможенный склад очередную группу взятых в плен турок, слышались голоса:

- Пришел и ваш черед, изверги!

Волнение утихло довольно быстро. Когда стало известно, что при «мирном» захвате Смирны погибло сто шестьдесят три человека – солдат и горожан, - кое-кто заметил:

- За такой день плата невелика!

Греки, жители Смирны, устилали улицы лучшими коврами, чтобы по ним прошла греческая армия, забрасывали солдат цветами и рисом, благословляли освободителей.

- Добро пожаловать, молодцы Эллады! Желаем так же счастливо дойти до Константинополя!

Много дней подряд в нашем доме царило веселье. Обеды сменялись вечерними приемами. /…/

Мать и Рири не пропускали ни одного бала, которые устраивались в Спортивном клубе, а также и в других клубах. Папа ежедневно приводил с собой двух-трех новых офицеров, с золотыми нашивками и звездами на плечах. Всех этих греков он считал героями и полубогами и дарил им все, что было ценного в доме, на память об Анатолии. По мере продвижения армии вперед вера народа в реальность освобождения все возрастала. Газеты выходили с приложениями, где подробно описывались победы в Торбалы, Менемене, Манисе, Касаба, Бандырма, Тире, Назилли, Айдыне, Аксары, Айвалыке… Греки были опьянены успехами. Прекрасна и головокружительна была свобода, она приводила людей в экстаз. Не зная еще, что она принесет, греки стремились к ней, верили в нее, готовы были осыпать ее цветами и оросить слезами радости./…/

Прошло двенадцать дней с тех пор, как Смирна стала греческим городом. И в эту двенадцатую майскую ночь отец пришел домой с вестью об освобождении Айдына. Он был словно пьяный от радости, привел с собой музыкантов, друзей, притащил два ящика шампанского. Мы проснулись от его радостных возгласов.

- Вы спите? Спите? Разве можно спать, когда четвертый пехотный полк вступил на нашу землю! Тут и мертвые встанут, чтобы порадоваться свободе! /…/

Семья Магисов веселилась всю ночь. Пробки, вылетавшие из бутылок с шампанским, пели, как клавиши рояля, на котором Рири в ту ночь исполнила весь свой репертуар. Отец заливался счастливым смехом и беспрестанно угощал гостей:

- Ешьте, ешьте, друзья! В такой радостный день можно уничтожить все запасы!.. Я просто с ума схожу от счастья, когда вижу греческих солдат на наших улицах и в наших домах…/…/

Через несколько дней в Смирну приехали тетя Эрмиони, дядя Янгос и бабушка.

- Я собираюсь в Айдын, а вы явились в Смирну? – удивился отец.

Однако дядя Янгос совсем не разделял энтузиазма моего отца. И после обеда между ними произошел серьезный разговор.

- Не нравится мне эта горячка, - говорил дядя Янгос. – Не вызывает у меня доверия слишком быстрое продвижение нашей армии. Нужно было серьезнее подготовиться, чтобы… как это сказать… чтобы закрепить свои победы.

- Ты боишься контрнаступления турок? – иронически спросил отец. – Но Турция уже обанкротилась, мой друг. Для нее все кончено. Что ж вести разговор о трупе?

- К сожалению, не обанкротилась, - настаивал дядя Янгос. – Нуреддин-паша еще ответит. Он собирает армию, призывает население к партизанской борьбе. /…/

- Где ты витаешь, Янгос? Где ты витаешь, бедняга? – сказал отец неодобрительно.

- Я-то нигде не витаю, а вот ты определенно витаешь в облаках. И если я приехал в Смирну, то затем, чтобы предпринять кое-что. И все умные люди поступают так же. Теперь самое время вывезти деньги за границу, поместить их хотя бы в Германии, сейчас там можно за бесценок приобрести недвижимое имущество. Как же иначе, милый Василакис, мы ведь торговцы, а не поэты. Предположим, правительство Венизелоса завтра падет и на смену ему придет новая власть, которая не захочет величия Греции. Или англичане сговорятся с турками.

Услышав это, отец покраснел от возмущения:

- Ради бога, Янгос, на каком основании ты делаешь такие странные заключения? Ведь так же можно предположить, что завтра какая-нибудь комета заденет землю свои хвостом? А? Что тогда будет? /…/

Дядя Янгос, спокойно улыбаясь, настаивал на своем.

- Ты думаешь, с приходом греков наши дела улучшатся? Говорю тебе, они обложат нас таким налогом, что взятки, которые мы давали туркам, померкнут перед ним!

Отец поморщился.

- Посмотрите на этих патриотов! Сперва они думают о своем кармане, а уж потом о национальных интересах! Ваша милость желает получить свободу бесплатно?

- Сначала желудок, дорогой Василакис. Сытый желудок – это и есть свобода.

- Хорошие слова, ничего не скажешь! Но ваша милость не думает о желудках народа, вас интересует только ваш ненасытный бумажник… Лучше быть бедным, но свободным, чем богатым, но под турецким игом.

Дядя Янгос не рассердился, он не хотел понапрасну портить себе здоровье. Видя, что отец нервничает и пьет одну рюмку за другой, он переменил разговор.

- Значит, ты завтра уезжаешь в Айдын?

- Да, непременно, - несколько успокоившись, ответил отец./…/

Когда мы остались с бабушкой одни и она стала укладывать меня спать, я попросила ее рассказать, как греки вошли в Айдын, как они вели себя, как их встретили турки.

Бабушка стала рассказывать своим певучим голосом в надежде, что я скоро усну.

Но я села на постели, подтянув колени к подбородку, и не думала спать. /…/

- Как там наши знакомые турки Али и Хасан? – спросила я. – Греки их не убили?

- Может быть, и убили, дитя мое.

Все во мне возмутилось.

- Но, бабушка, если мы хорошие, справедливые, то как же мы можем убивать добрых, благородных людей только потому, что они турки?

Она ласково погладила меня по голове и сказала:

- Ах, детка, война не знает пощады. Это великое бедствие. И турки стали совсем не такими, какими мы их знали. Паши распаляют их фанатизм, говорят, что гяуры перережут их, заберут их деньги, их жен, осквернят мечети, сожгут дома. В тихих переулках и в горах, где вы когда-то беззаботно бегали за верблюдами и ягнятами, теперь разгуливают партизаны, подстерегают и убивают невинных людей. Изменились времена, изменились. Да сохранит бог вас, малышей, а мы уже отжили свой век.

- Бабушка, ты думаешь, будет так, как говорил дядя Янгос?

- Нет, моя крошка, спи спокойно. Не слушай, что говорят взрослые, не всегда они правы.

Она положила руку мне на голову и легонько, терпеливо стала поглаживать меня по волосам, пока глаза мои не закрылись и я спокойно не уснула, ощущая ее ласку.

Продолжение следует...


Tags: "Мертвые ждут", Дидо Сотириу, греко-турецкий обмен населением
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments