marmara_calypso (marmara_calypso) wrote,
marmara_calypso
marmara_calypso

Дидо Сотириу. «Мертвые ждут…» Отрывки из романа (4)

101_5970
Остатки греческого дома, деревня Доганбей (Доматия), Айдын

В ноябре 1920 года Венизелос потерпел поражение на выборах, и жители Смирны, как и все население Малой Азии, впервые заинтересовались политикой.

Разговоры на политические темы велись в магазинах, на улицах, в тавернах, в частных домах. Споры шли о Венизелосе и короле. Греки, живущие в Малой Азии, считали, что Венизелос принес им свободу, в их понятии его имя и слово «свобода» были неразрывно связаны.

В день святого Элефтерия Смирна отмечала именины бывшего премьера в пику новому правительству Гунариса. На улицах развевались флаги, люди веселились, танцевали, пели. Прямо на улицах были расставлены столики с вином и едой.

«Да здравствует наш освободитель Элефтерий!» - неслось со всех сторон. «Ум Венизелоса и пуля Данглиса проложат нам путь к Константинополю!» - распевали смирненцы и возбужденно сканировали: «Ве-ни-зе-лос!»

Когда из Греции в Смирну приехал король Константин, многие с досадой перешептывались:

- Вот кто нас погубит. Вот он, сторонник «малой Греции»!

Но греческие офицеры, бывавшие у нас в доме, одобрительно отзывались о политике Константина.

- Надоела нам война. Каждый хочет вернуться наконец домой. Венизелос втянул нас в авантюру, которой не видно конца.

- Короче говоря, теперь, когда все взбудоражены и полны надежд, вы хотите бросить нас на произвол судьбы? – сердился отец.

Разговоры эти вызывали тревогу в сердцах людей, но они находили в себе силы прогонять ее и вновь обретать веру в будущее. После того как греческие войска заняли Алашехир, высадили десант в Муданье, победили под Дёртйолом и Афьон-Карахисаром, греки снова стали мечтать о Константинополе. Люди, ослепленные иллюзией, не видели действительности.

В последующие месяцы произошли страшные кровопролития. Август 1921 года отмечен многодневными жестокими боями на реке Сакарья.

Я вспоминаю печальные письма, которые получала Рири от Клеархоса.

«Кровь, пролитая нашими солдатами, заставляет цвести даже пустынные солончаки у озера Туз. И кажется, что эти выросшие на крови цветы пугаются наших изнеможденных, израненных тел и словно спрашивают: «Куда держите путь, солдаты? К чему вы стремитесь?»

Действительно, Рири, подумай, куда мы идем? Куда нас ведет эта тернистая дорога? Какое нам дело до этих малоазиатских далей, где даже сама природа против нас? Увидим ли мы когда-нибудь наши дома? Наших матерей? Доведется ли нам когда-нибудь пожить спокойно, надеть обручальные кольца девушкам, о которых мы мечтаем? Боюсь, боюсь, Рири, что не закончится для нас добром эта кровавая Голгофа.»

Рири гордилась письмами Клеархоса и понимала всю безнадежность его судьбы. Мама разрешила ей почаще писать ему. Теперь почти все девушки переписывались со знакомыми и незнакомыми солдатами и старались подбодрить их. Тревога в сердцах нарастала.

***

Однажды утром я увидела, что мать, плача, аккуратно складывает в маленький серый чемоданчик мою одежду.

- Алики! – позвала она, но, когда я подошла, сказала дрожащим голосом: - Нет, ничего, детка. Иди, играй.

- Ты заболеешь, если не возьмешь себя в руки, - тихонько сказала маме тетя Элени. – Разве это делается не для блага твоего ребенка? И она будет всем обеспечена, и вы вздохнете немного.

- Не могу, не могу, - плакала мама. – Оттолкнет от меня мою девочку Эрмиони, вот увидишь.

Итак, значит, выбор тети Эрмиони пал на меня? Я с плачем кинулась на шею матери, стала целовать ее глаза, щеки, шею.

- Не хочу уходить, не хочу! – отчаянно повторяла я.

Мать целовала меня, и ее соленые слезы, смешиваясь с моими, стекали на мои дрожащие губы.

Тетя Элени подошла к нам и строго сказала маме:

- Что за сантименты, Мери! Ты же не чужбину ее отправляешь! А как же я отправила двух малышей к дяде Янису и столько лет жила совсем одна? «Раз это нужно для их пользы, пусть исполнится божья воля, - сказала я себе. – Пусть выйдут в люди. Я не могу дать им такую жизнь, какую даст дядя».

***

Первый день, проведенный в доме тети Эрмиони, навсегда остался у меня в памяти. Тетя Эрмиони и дядя Янгос решили сразу отучить меня от моих привычек и навязать мне свои.

Мне не разрешили сесть за стол, пока я не вымою руки и не прочитаю молитву: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь…» Служанка Хриси раздавала словно просфоры тоненькие как паутинка ломтики хлеба. Я подумала, что этими ломтиками невозможно насытиться. Потом каждому на тарелочке принесли по кусочку мяса, обжаренного прямо на огне, и немножко пюре.

- Мы предпочитаем французскую кухню, - сказала тетя Эрмиони. – У меня и у дяди больной желудок. И тебе будет полезна такая пища. Профессор Бонар в Париже говорил нам: «Сковородку выбросить. Никаких соусов, никаких жирных анатолийских блюд. И ни в коем случае сладкого».

Слушая наставления тети, я с трудом глотала жесткое пресное мясо и вспоминала аппетитные ножки, крепко посоленные и поперченные, которые готовили в нашем доме, жаркое, плавающее в жиру, зайца в уксусе с пряностями. Началось длительно обсуждение – дать мне еще яйцо или нет. Дядя Янгос считал, что надо отказаться от «чрезмерного, нездорового питания».

- Яйцо совершенно ни к чему, - заключил он, - ведь мы еще будем есть компот.

Сразу же после обеда тетя и дядя легли отдыхать, положив себе грелки на животы, а Хриси подала им по стакану настоя ромашки.

- Пусть маленькая тоже отдохнет, - сказал дядя.

Лежать среди бела дня! В часы, когда я привыкла играть на антресолях или гулять по улице с Ино и подругами!

Хриси вымыла мне ноги, словно маленькой, натянула на меня ночную рубашку, уложила в постель и опустила жалюзи, чтобы в комнате стало темно и я уснула. Я не осмелилась возражать, не стала говорить, что не привыкла спать днем, боясь, что они будут осуждать маму.

Через некоторое время тетя Эрмиони пришла ко мне в комнату.

- Одевайся, Алики, и иди в столовую пить чай.

Потом дядя Янгос ушел в контору, а тетя взялась за вязанье. Я чувствовала, что ей очень хотелось бы развлечь меня, но она не знала, чем. И мне хотелось угодить ей, но я не знала, какова моя роль в этом доме и как я должна себя вести./…/

Под вечер, еще до наступления темноты, приходил из конторы дядя Янгос, тут же переодевался в старую одежду, усаживался в кресло и начинал рассказы о своих делах, а на коленях у него дремала красивая ангорская кошка. В восемь часов мы ужинали, а уже к десяти все должны были быть в постели. Никто здесь не ходил в клуб, никого не тревожили ночью серенады под гитару, не было здесь пианино, не приходили молодые люди – штатские и офицеры, не слышалось шуток, политических споров, детского крика, не было веселой суеты. Я и раньше наблюдала жизнь тети и дяди, но и представить себе не могла, как невыносимо она скучна, размеренная по часам, - одно и то же день за днем./…/

Однажды я услышала, как тетя Эрмиони говорила дяде Янгосу:

- Наша девочка похожа на соловья, которого посадили в клетку. Сначала он еще заливается, но скоро замолкнет…

- Уж не хочешь ли ты разрешить ей, как это делала ее мать, разгуливать по улицам!

- Ну не разгуливать, конечно, а познакомиться с какими-нибудь детьми, чтобы у нее было с кем поиграть. Мне жаль ее, она все время одна, - говорила тетя.

***

Тетя Эрмиони перевела меня в классическую гимназию, где учились дети богатых. Ее мечтой было нанять мне учительницу-иностранку. Почему-то она очень хотела англичанку, которая одевалась бы во все белое, имела хорошие манеры и кембриджский выговор.

Дядя не мешал ей строить планы, но, как только дело доходило до денег, говорил:

- Послушай, Эрмиони, нас не растили всякие трясогузки, а все-таки мы стали людьми. Я не бросаю денег на ветер. Пусть сначала учит свой родной язык, а насчет «гуд бай» - посмотрим.

На лето мы сняли небольшой домик в Будже. Рядом с внушительными виллами англичан и смирненских аристократов он казался убогим. Но принцип дяди Янгоса заключался в том, чтобы не афишировать свое богатство и тратить возможно меньше денег. Комфорт для него был вещью ненужной, хотя он без труда мог оплатить его.

Напротив нас жил с женой и тремя детьми господин Политидис, новый компаньон дяди. Это был высокий худощавый человек с хорошими манерами. Торговле и делам он предпочитал чтение и спорт и почти совсем забросил ковровую фабрику, полученную в наследство от отца./…/

В Будже было не так весело и шумно, как в Корделё. Здесь не было ни моря, ни баров, ни шумных улиц. Люди говорили тихо, улыбались сдержанно, были разборчивы в знакомствах, осторожны в разговорах и жестах. Жизнь была скрыта в виллах.

Представители «высшего света» Смирны, обитавшие здесь, имели средства, чтобы жить в комфорте, и были достаточно образованны, чтобы рассуждать на эстетические темы. В роскошных виллах можно было найти огромные библиотеки и редкие картины мастеров французского и итальянского Возрождения.

К этому кругу принадлежала и сестра господина Политидиса Дженни, которую прозвали Амазонкой. Она сама управляла имением, курила и прекрасно ездила верхом.

Амазонка произвела на меня огромное впечатление. Она так же смело бросалась в любое приключение, как взлетала на свою красивую серую лошадь. Она спокойно разговаривала с мужчинами на «мужские» темы и самые сложные вопросы решала быстро и смело. При этом одевалась она с большим вкусом и была так женственна и прелестна, что ни одна опытная кокетка не могла сравниться с ней. Кокетство ее было умным и оригинальным. Ей нравилось вызывать интерес к себе, иронизируя над собственными недостатками; ее решительность и смелость пленяли и удивляли как мужчин, так и женщин.

Часто, одетая в белоснежный наряд сестры милосердия, она отправлялась на фронт. Но не перевязывать раны, не утешать раненых. Ее занимало совсем другое. Она вмешивалась в разговоры офицеров о войне и политике, давала смелые советы, вызывая этим их возмущение и гнев. Правда, поразмыслив, многие соглашались с ней и даже выражали ей свою признательность.

Новости, привезенные Дженни из последней поездки, были неутешительными.

- Каждый старается выполнить свой долг, - говорила она. – Дивизии Смирны и Айвалыка вступают в бой. Молодежь Малой Азии спешит продемонстрировать свою смелость и отвагу. Но армию не создают в один день… А если к тому же офицеров больше интересует политика, чем их непосредственные обязанности, это ни к чему хорошему не приводит./…/

Дядя Янгос скептически относился к ее рассуждениям:

- Дело совсем не в этом. Внутренние ошибки можно исправить. А бояться надо другого – я всегда говорил об этом – позиции Антанты. Мне очень не нравится, что англичане тормозят продвижение наших войск и мешают уничтожению турок. Кажется, они, как всегда, ведут двойную игру.

Дженни Политиди восхищалась англичанами, ей очень хотелось отвести от них любое обвинение, но она не могла не согласиться с тем, что действия адмирала Калторна «несколько подозрительны».

Не вызывали симпатии дяди Янгоса и другие союзники.

- Это же ясно как день, дорогая мадемуазель Дженни, что турок вооружают англичане и итальянцы. Не с неба Кемаль получил вооружение для восьмидесятитысячной армии! Возьмите, например, район Анталии, где господствуют итальянцы. Они энергично вооружаются, не встречая никаких препятствий, а потом прорывают линию фронта и уничтожают нас! Так они и захватили Айдын!

- Конечно, мы должны быть начеку, - ответила Дженни, - но нельзя впадать в отчаяние. Еще есть надежда.

Последняя фраза Дженни Политиди заставила дядю вздрогнуть. Он не ожидал, что дела настолько плохи.

- В отчаяние впадать не надо, - сказал он. – Но кто обжегся на молоке, дует на воду. Да поможет нам бог./…/

***

Утром дядя Янгос как всегда отправился в контору, но тут же возвратился с Дженни Политиди.

- Эрмиони, - взволнованно, но решительно сказал он. – Вечером вы отправляетесь на пароходе в Пирей. Мы с Дженни посоветовались и пришли к выводу, что это наилучшее решение. Я и брат задержимся дня на два, ни три, приведем в порядок дела и тоже приедем.

Тетя Эрмиони побледнела.

- Янгос, я без тебя никуда не поеду! Неужели положение такое серьезное?

Дядя Янгос опустил голову:

- Да, Эрмиони. Скрывать нечего, положение отчаянное. Но не будем терять надежды… Бог всемогущ! Но уехать вы должны сегодня. Не упорствуй, не расстраивай меня. Я должен о многом подумать. Сейчас я поеду на фабрику. А ты поезжай домой и собери необходимые вещи.

Дядя Янгос ушел, а тетя Эрмиони не двинулась с места, она сидела молчаливая и неподвижная как изваяние./…/

В конце концов она позвала Хриси и попросила ее поехать в Смирну, собрать все ценное, что есть в доме, и сложить в сундуки, где хранили зимнюю одежду.

- Поезжай и ты, Алики, попрощайся с отцом и матерью, но только быстрее, у нас нет времени.

Я побежала переодеваться. Меня била дрожь, на глаза навертывались слезы, все валилось у меня из рук.

В комнату вошла тетя Эрмиони с кошельком в руках.

- Передай это матери и скажи ей – пусть хранит, не пускает на ветер. И когда услышит, что турки приближаются, первым пароходом, первой лодкой пусть едет со всем семейством к нам.

Мне показалось, что в моей больной душе распахнулось два огромных окна и в них хлынули свет, воздух, солнце. Мне хотелось броситься к тете, обнять ее, рассказать, как я ошиблась в ней, как не понимала ее и какая она в самом деле хорошая. Но времени для выражения чувств не было. Я только посмотрела ей в глаза признательным, полным любви взглядом. Я взяла кошелек, позвала Хриси, и мы отправились на вокзал.

На протяжении всего пути от Буджи до Смирны сердце мое гулко стучало в такт колесам поезда. Глаза перебегали с предмета на предмет, будто старались не пропустить, не забыть чего-нибудь в этой полной спокойствия картине: сады с деревьями, ветки которых гнутся под тяжестью плодов; бурые земли полей, орошаемые прозрачными водами рек; коров и лошадей, спокойно щиплющих сочную траву; трудолюбивых крестьян в шальварах, обрабатывающих виноградники, соком плодов которых они поят веселых жителей Смирны, чтобы те пели и любили…

В душе у меня нарастали волнение и гнев. Откуда снова это несчастье? За что преследуют этих людей, гонят с их земли, заставляют убивать друг друга? Почему опять должны гореть дома, урожаи, гибнуть людские надежды? Разве нельзя найти такой путь, чтобы каждый спокойно жил на земле своих предков, трудился на ней, собирал свой урожай, будь это турок или грек. Если бы бог решил наказать людей, то было бы землетрясение, наводнение, страшная гроза, но не война.

Кому же нужна эта война, каким людям и зачем?

***

Когда мы пришли на Московскую улицу и я увидела, как беззаботно все наши сидят за столом и обедают, на сердце у меня стало легче. Здесь царил полный покой. Может быть, дядя Янгос преувеличил опасность и вести с фронта не такие уж плохие?/…/

- Что случилось? – спросил отец.

Я внимательно посмотрела на маму, думая прочитать в ее глазах ответ, который я должна дать отцу. Но мама опередила меня.

- Алики уезжает вместе с Эрмиони и семьей Герасимоса.

- Да? А почему? Ведь все спокойно.

- Говорят, дела не очень хороши. Неприятные вести с фронта.

- Неприятные вести? Янгос, как всегда, преувеличивает. Армия то отступает, то наступает. Как раз об этом сейчас говорили наши гости. Но пусть едут, конечно, и скорее возвращаются.

Спокойное и ровное настроение в нашем доме облегчило мне прощание с родными. Брат и сестры завидовали мне, что я еду в Афины, и наперебой заказывали сувениры.

Я вышла на улицу, но тут же вернулась, чтобы еще раз поцеловать маму.

- Мамочка, не забывай, что говорила тетя… С первым же пароходом, с первой лодкой… Слышишь?

Мы шли с Хриси по Московской улице, и на душе у меня была такая же тяжесть, как в тот день, когда меня отослали из дома с серым чемоданчиком… Увижу ли я еще раз эти улочки? Увижу ли еще раз маму?

Какие новые потрясения ожидают нас в будущем?



Продолжение следует...

Tags: "Мертвые ждут", Дидо Сотириу, греко-турецкий обмен населением, история
Subscribe

Posts from This Journal “Дидо Сотириу” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments