marmara_calypso (marmara_calypso) wrote,
marmara_calypso
marmara_calypso

Дидо Сотириу. «Мертвые ждут…» Отрывки из романа (7)

799
Заброшенный греческий город Левисси (Каякёй)

Отец, умиротворенный наконец работой, снова оказался не у дел. Гостиница перешла к новому хозяину, который уволил весь прежний персонал. Черный костюм, французский язык и изысканные манеры снова были спрятаны в сундук. Отец опять надел кепку, поношенный костюм и целыми днями бродил в порту в надежде на какой-нибудь случайный заработок. Он весь как-то съежился, ослаб, превратился в маленького старичка с множеством морщин на лице и тяжелым астматическим дыханием. Голова его была всегда опущена, словно он боялся людей. Он много пил и, опьянев, вспоминал прошлые счастливые времена, свои широкие планы, стараясь забыть о тисках нищеты./…/

Вино стало его страстью, его утешением. В прежние времена он щеголял перед друзьями умением пить, не пьянея. Вино вливало в него веселье, радость, силу. Потом пьянство вошло в привычку, которую ему не удавалось побороть, несмотря на неоднократные попытки. Он сдался, найдя для себя оправдание: «Пусть будоражит кровь, я сильнее его, я могу управлять им». Но в конце концов и это оправдание стало негодным. Кому он нужен, изможденный, усталый, какая разница, сколько пить? Теперь эта страсть властвует над ним, тянет его куда-то… Куда? Не все ли равно, он человек уже пропащий, пропащий…

Однажды утром, идя в школу, я увидела его на углу. Он поджидал меня. Я подбежала к нему. Он был странно возбужден, глаза у него беспокойно бегали по сторонам.

- Алики, - сказал он запинаясь. – Может быть, у тебя есть какая-нибудь мелочь? Я хотел купить матери лекарство, а денег у меня не оказалось.

- Мама заболела? – взволнованно спросила я.

- Ничего серьезного, но все-таки…

Обычно у меня не бывало с собой денег. Но в этот день тетя Эрмиони дала мне деньги, чтобы заплатить за учение. Я вынула из портфеля конверт и протянула отцу, не задумываясь о последствиях. Глаза у него заблестели, карман словно сам открылся и поглотил конверт.

- Я возвращу их тебе самое большее дня через два-три. Иногда у человека бывают трудные обстоятельства… Лучше не говори об этом ни маме, ни тете, я не хочу, чтобы они знали о моих затруднениях. Я доверяю тебе. Спасибо, девочка!/…/

Сидя в классе, я не понимала, о чем говорили учителя. В одиннадцатом часу, во время перемены, я попросила директора школы освободить меня от уроков, сославшись на головную боль.

Получив разрешение, я побежала прямо к матери. Постучала в дверь – никто не отозвался. Постучала в окно, бросила несколько камешков в стекло. Ответа не было. Может быть, мама тяжело больна? Может быть, ее отвезли в больницу? Может быть, она дома и ей очень плохо. А Нёви где? Наверно, в школе? Я побежала к соседке, которую Нёви называла Бюллетень, так как она всегда знала обо всем, что происходило в квартале.

- В последнее время твоя мать уходит очень рано, - сказала она. – Где-то работает, видно.

Я обрадовалась уже тому, что мама здорова. Радость заставила меня забыть на время о деньгах, которые я отдала отцу. Но прошло первое впечатление, и сердце снова сжалось… Значит, отец обманул меня, чтобы… Я не хотела думать об этом. Я не смела осуждать отца. Но мне было очень больно. Как мог наш добрый, хороший отец дойти до этого? Отец, который готов был вывернуть свои карманы для каждого из нас, от мала до велика, и дать нам столько, сколько мы просили./…/

Увы! Это было только началом. Он не раз еще прибегал к моей помощи. И однажды, когда у меня совсем не было при себе денег, я сняла с руки золотой браслет с венецианской монетой и отдала ему. Он нагнулся и несколько раз поцеловал мне руку. Этот жест перевернул мне душу. Кажется, ни в один поцелуй никогда не было вложено столько унижения и печали. Ах, отец, отец! Если бы я могла избавить тебя от этого унижения!

***

Словно воды реки, вышедшей из берегов, растекались беженцы по всей греческой земле. Словно голодное стадо, ищущее пастбища, блуждали они по ее дорогам. Стены бараков, общественных зданий, земли, отведенные для беженцев, не могли вместить всех.

Полтора миллиона голодных ртов… Полтора миллиона дешевых рук… Полтора миллиона жаждущих работы, покоя, осуществления своих надежд бродили по дорогам Греции с пустыми карманами…

Дешево продавал свои руки беженец. На фабрике – за кусок хлеба, на полях – за горсть кукурузы. Местная беднота всполошилась. Заволновались рабочие, испугавшись конкуренции, снижения заработка, безработицы. Потеряли покой крестьяне, поверившие слухам о том, что беженцам отдадут церковные и заброшенные земли и те превратят их в рай. Родилась вражда. В выигрыше остались только богачи – не часто так везет. В городах полно безработных, в деревне тоже… За гроши поднимали целину, убирали целые горы камней. Огрубевшие ладони не ощущали больше нежной кожи женщин, мягких волос ребенка.

Десятки тысяч людей работали на болотах, над которым висели тучи комаров. Люди стали желтокожими, как китайцы. Настоящие кули. «Ирригационные работы… Осушение болот… Благоустройство беженцев…» - все эти были лишь звонкие, но пустые слова. И памятью о них оставались только увеличенные селезенки детей.

И все-таки беженцы крепко вцепились в греческую землю, постепенно приспосабливались к новой жизни и строили планы на будущее. Многое нужно было пережить беженцам, чтобы избавиться от мечты о возвращении на родину. А когда иллюзии окончательно рассеялись, остались лишь чувство отверженности, нищета, отчаяние, воспоминание о потерянном рае, горечь поражения греков в Малой Азии. Все эти чувства постепенно превращались в решимость действовать. В кварталах, где жили беженцы, зарождалась новая сила…

Тот, кто заметил это, старался осмыслить и объяснить другим. Люди стали связывать свое горе и горе соседа – был ли это беженец или местный, - и из этих тонких нитей сплетались воедино надежды, общие для всего греческого народа. Беженцы чутко улавливали биение тысяч негодующих сердец, улавливали их общий ритм. И почувствовали невиданную силу. Беженец не был одинок в своей судьбе. Их много. И они – народ.

***

Дела дяди Янгоса шли успешно. Фабрика работала теперь день и ночь. Двести человек с трудом успевали обслуживать прибывшие из Европы машины. Рабочие жаловались: рук не хватает, невозможно выдержать такое напряжение. Но дядя Янгос сразу же заявил: мечтать о восьмичасовом рабочем дне перестаньте, о забастовках забудьте, работайте с душой, а то ведь и кусок хлеба потерять недолго!

- Благодарите тот час, когда я встретился вам на пути и дал работу! А то бы вы тоже нищенствовали, как многие! – говорил он.

А самых несговорчивых хлопал по плечу и уговаривал:

- Поднатужьтесь, ребята! Всегда тяжело вначале. Но зато у вас есть работа! Поднимем фабрику, вырастим ее с любовью, как первенца. Сделаем ее первой из первых. Покажем местным, на что способны беженцы. Придет время – и я всех вас награжу за труды. И кто знает?.. Бог всемогущ, может быть, когда-нибудь вернемся на родину. Ради этого стоит постараться!

Дядя Янгос очень осторожно подбирал рабочих для своей фабрики. Он предпочитал самых нуждающихся и тех, которых он знал еще на родине как хороших работников/…/. «Эти умеют уважать хозяев, знают свое место», - говорил дядя Янгос.

Он брал на работу двух-трех человек из одной семьи и, выдавая заработную плату, говорил им:

- Ваша семья получает больше, чем я, а вы еще жалуетесь? Я вкладываю деньги, а что имею взамен? Один ущерб. За свой труд я ничего не получаю, да-да, ничего. А вы сами видите, я работаю, как вол!

В отношениях с рабочими дядя Янгос придерживался старых анатолийских правил. Он старался показать, что они для него как приемные сыновья, вмешивался в их жизнь, женил их, крестил детей.И очень любил, чтобы жены рабочих приходили иногда на фабрику с подарками – подносом с пирожками или закуской. Таким способом он без особых затрат добивался того, что многие рабочие служили ему верно, были преданы ему. Многие считали, что то, что они рабочие – явление временное, и надеялись в будущем открыть свое дело и поэтому поддерживали дядю Янгоса.

- Он наш, - говорили они. – Тоже беженец. Из того же теста. Нечего нам слушать тех, кто обещает заработки больше, а работу легче. Их местные хозяева подбивают. Мы должны одно понять: если у хозяина дела пойдут успешно, мы тоже не пропадем…

/…/ тетя Эрмиони ездила по Афинам и окрестностям в поисках подходящего дома, который понравился бы дяде Янгосу.

- Будь осмотрительнее! – напутствовал он тетю. – Никакой пышности, это сразу бросится в глаза, и рабочие будут много говорить… Приличный двухэтажный дом с садом за ним, где я смог бы отдыхать после работы./…/

Разговоры и поиски, казалось, никогда не кончатся. Но вот «подвернулся случай», о котором мечтал дядя Янгос. Несчастный человек, который в один год похоронил жену и ребенка, возненавидел свой дом и хотел продать его за любую цену и уехать за границу. Дядя Янгос не разделял «глупого» чувства этого человека. Но хорошо понимал, что это настоящая находка, и сейчас же заключил сделку. Но тут же поставил жене условие:

- С нами будет жить мой племянник, Трифонас. Не надо будет платить огромную сумму за его содержание в закрытом колледже. /…/

Трифонасу отдали самую лучшую комнату. Он приводил к себе товарищей по колледжу и разных девушек, они танцевали, пили коктейль, спорили об артистах, говорили о путешествиях, о любви.

Дядю Янгоса эти посещения приводили в ярость. Он запирался в своей комнате и вымещал злобу на тете Эрмиони./…/

Тетя Эрмиони успокаивала его.

- Он же молодой, Янгос. Ты хочешь, чтобы он жил, как мы? А для чего трудились ты и его отец? Чтобы детям жилось лучше, чтобы они имели больше комфорта. На что вам столько денег? На тот свет с собой ничего не возьмете!/…/

- Говори, говори, защитница, посмотрим, до чего мы докатимся, - нервничал дядя Янгос. – Деньги любят счет, а не то сразу уйдут к другим, более сильным. Неужели пример Василакиса тебя ничему не научил?

Тетя Эрмиони умолкала, подавленная. Ее постоянно терзало положение, в которое попал мой отец, она неоднократно просила мужа взять его на работу или дать ему денег, чтобы отец смог открыть дело.

- Это будет напрасная трата денег, - отвечал дядя Янгос. – Он дошел до такого состояния, что ему ничем не поможешь. Позорит он только нас. А все его расточительность…

Я не знаю, действительно ли верила тетя Эрмиони, будто отца погубила расточительная доброта. Но она уцепилась за этот довод, обвиняла мою мать и говорила мне:

- Я не разрешаю тебе часто ходить к ним, я не хочу, чтобы ты брала с них пример.

Заметив, что мне горько и больно слушать это, она печально добавляла:

- Ты думаешь, что я сама не страдаю из-за них? Ни одной ночи я не сплю спокойно. Но что я могу сделать? Чем помочь?

Каждый праздник она отдавала мне свои карманные деньги, чтобы я отнесла их матери. Она собирала поношенную одежду, старые простыни и посылала нашим. Иногда она платила в школу за Нёви. «Она заслуживает этого, она хорошо учится», - говорила тетя. При всяком удобном случае она рассказывала дяде Янгосу о достоинствах Нёви, как делала когда-то бабушка, расхваливая меня перед тетей Эрмиони. А когда он бывал в хорошем настроении, спрашивала:

- А не взять ли нам и эту девочку, Янгос, как ты думаешь?

- Ну-ну, жена, дай тебе волю, и ты превратишь дом в приют! – отвечал он. – Но если тебе так уж хочется… возьми.

Узнав об этом разговоре, моя мать пришла в ярость.

- Ну уж нет, благодарю покорно. Такой помощи мне больше не надо. Достаточно того, что Алики мучается!

***

Шло время. И вот однажды утром семья Магисов, собрав своих немудреные пожитки, переселилась в Коккиня – район бедняков.

- Наше место здесь, - сказал отец.

И все поняли его, даже мать, которая больше всех цеплялась за прошлое, за былое величие, как знатные аристократы за свой фамильный герб.

В этом районе человек сразу же ощущал дружеское и теплое отношение к себе. Вечером, открыв дверь своего домика, чтобы подышать свежим воздухом, каждый встречал доброжелательную улыбку соседа. Вместе со стульями придвигались и воспоминания.

- Вы из самой Смирны? Ах, с той улицы… из этой семьи… Как же, как же, улица известная и семья тоже…

Этот район походил на тучного человека, которому была тесна его одежда. Тесные дома, тесные улочки, где копошилось множество ребятишек. Через двери и окна просачивался наружу запах тесного человеческого жилья. Запах трудового пота смешивался с запахом чеснока – приметные запахи нищеты! И когда в первые вечера после приезда семья Магисов выходила из дому немного подышать воздухом, ее окружали особым вниманием. Каждый старался услужить хоть чем-нибудь. «Пожалуйста, все, что вам нужно, все, что мы можем… Мы ведь соседи. Каждый почтет за честь увидеть вас в своем доме и побывать у вас. Может быть, вам нужны дрожжи?.. Мы дадим вам семена гвоздики и черенки жасмина… Ну-ну, не стоит благодарности, это такая мелочь… А в воскресенье, когда муж будет свободен, он выставит вам раму, чтобы легче дышалось в доме…»

Не обошлось и без грустных воспоминаний.

- Какой благословенной была наша земля, - с горечью сказала какая-то старуха. – Даст ли бог нам снова ее увидеть?

Молодой человек, полулежавший в старом плетеном кресле и, казалось, не интересовавшийся разговором, вдруг открыл глаза и тихо сказал:

- Мама, не объяснял ли я тебе, что пора отказаться от этой мысли. Наше место теперь здесь. И если мы будем жить иллюзией возвращения, мы ничего не добьемся.

Слова эти заинтересовали Нёви, и она вступила в оживленную беседу с незнакомым молодым человеком. Кто мог предвидеть, что этот новый знакомый сыграет трагическую роль в жизни Нёви и всей семьи Магисов.

Отец первым сумел сблизиться с этим неразговорчивым и серьезным юношей и втянуть его в наши беседы. Мы узнали, что молодой человек был студентом юридического факультета, что его зовут Зисис Дрогас, что его отец и брат были убиты турками, что он работает и содержит мать, что полночи он сидит, склонившись над книгами. Все соседи расхваливали Зисиса. /…/

В этот вечер все сложилось так, чтобы он изменил своему обычному состоянию. Нёви проявила большой интерес к его идеям и заставила юношу разговориться. Вопросы эти интересовали его больше, чем он хотел показать.

- Я не хочу огорчать мою старушку, - говорил он. Она все надеется, что вернется в Анатолию, найдет своего мужа, старшего сына и друзей живыми и здоровыми. Но нельзя жить пустой мечтой и заблуждениями, и другим надо объяснять это.

- Нужна огромная сила воли, чтобы целый народ отказался от своего прошлого, - сказала Нёви.

Юноша внимательно и как-то удивленно посмотрел на Нёви и просто, без всякого пафоса сказал:

- Наступает время, когда людям придется решать трудную задачу…

Стало тихо. Все члены семьи Магисов с симпатией и уважением наблюдали за Зисисом Дрогасом./…/

Наконец мать прервала молчание.

- В нашем доме нет этого психоза возвращения. Но отец и дочь, - она показала на Нёви, - постоянно спорят о причинах и виновниках катастрофы. Отец уверяет, что, если бы остался Венизелос, мы имели бы теперь Великую Грецию. А дочь старается доказать, что рассуждения отца поверхностны и пагубны. Ну и содом у нас дома из-за этого!/…/

Разгорелся спор. Было уже за полночь, но никто и не думал о сне. Зисис Дрогас спокойно старался доказать отцу, что план вторжения греческих войск в Малую Азию был в основе свой неверен. Главной мишенью его нападок были англичане и французы.

- Интриги английских покровителей никогда не давали свободно вздохнуть многострадальной Греции, - говорил Зисис. – Одетая в перчатку рука нашего великого союзника постоянно копается в наших внутренних делах. Англичане стараются подорвать любое наше демократическое начинание в области как аграрной политики, так и промышленного развития. А когда наш опекун замечает, что мы дети недостаточно послушные, он треплет нас за уши – присылает к нам свой прославленный флот, шлет меморандум и завершает свои действия блокадой и оккупацией… «Или вы будете сидеть смирно, или…» И это «или» мы терпим до сих пор, господин Магис. Что же касается малоазиатской проблемы…

Отец, который всегда был горячим приверженцем Антанты, разволновался и прервал его.

- Не кажется ли вам, господин Дрогас, что ваши выводы несколько поспешны? История рассудит, кто прав.

- Имеются официальные документы, господин Магис. На Лондонской конференции в феврале двадцать первого года наши друзья англичане предоставили Греции «свободу действий» в Малой Азии. В то же самое время лорд Керзон настаивал на том, чтобы Великобритания заключила мир с Турцией и не жертвовала интересами империи ради Греции. Если бы наша кровь, пролитая на реке Сакарья, превратилась в нефть, если бы Мосул принадлежал нам, эти безукоризненные джентльмены заговорили бы по-другому… А за несколько месяцев до катастрофы это подтвердили в Каннах и другие наши союзники – французы: «Мы должны вас покинуть ради турок». Поэтому-то, господин Магис, наши дорогие покровители и союзники сидели спокойно на кораблях в Смирне и, сложа руки и покуривая трубки, флегматично взирали, как нас резали и сжигали турки! А ведь это были те самые англичане, на которых чуть не молились малоазиатские греки, от всей души кричавшие: «Да здравствует Ллойд Джордж!»

Отец вскочил и с возмущением сказал:

- А чего бы вы хотели? Чтобы они помогали прогерманским сторонникам Константина, которые спровоцировали ноябрьские события? С Венизелосом союзники не вели бы себя так!

Мать принесла вишневую воду и тоже вступила в разговор.

- Бог с тобой, Василакис! Неужели события ничему не научили тебя? В политике не бывает симпатий и привязанностей. Почему союзники выступали только против сторонников Константина, а не против турок, которые откровенно сотрудничали с немцами? Господин Дрогас прав: будь у Гунариса нефтяные промыслы, которые он мог бы отдать союзникам, ты рассуждал бы сейчас не здесь, а дома!

- Молодец, мама! – крикнула Нёви. – Ты-то по крайней мере поняла многое из того, что случилось за эти годы!

Зисис с симпатией поглядывал на маму и Нёви. Даже у отца изменилось настроение. Мамины слова привели его в восхищение, он успокоился и, обращаясь к Зисису и Нёви, которые теперь говорили о Венизелосе, сказал:

- Вы еще очень молоды, чтобы судить о нашем времени, и только это вас оправдывает. Вы забили себе головы всякими утопическими теориями. Вы все готовы осуждать и хотите зачеркнуть даже такую личность, как Венизелос, который возвеличил и прославил Грецию.

- Никто не отрицает, что Венизелос был способным политиком, - ответил Зисис. – Мы осуждаем только честолюбие и недальновидность всех тех, кто превратил Грецию в проходной двор…

Нёви удивленно обернулась на это «мы». Ей показалось, что это относится к ней и что у нее неожиданно появился близкий человек. Зисис Дрогас продолжал горячо отстаивать свои доводы.

- Господин Магис, если бы мы на собственной шкуре не почувствовали результатов катастрофы, может быть, мы были бы более снисходительны. Но эта трагедия написана нашей кровью. Разве я смогу забыть брата? Ему было всего шестнадцать лет, когда это произошло, а он был умен, как мудрец. Он был способным парнем и мог бы многое подарить людям и прославить свою родину. А он, как и многие юноши, сложил свои кости в каком-то из ущелий Динара. А «золотое детство» тех, кто остался в живых, прошло среди страшных картин войны и рассказов о смерти. Нет, господин Магис, наше поколение не может этого забыть и должно рассеять мрак, окутывающий историю, или завтра нас опять погонят проливать кровь…

Отец все же не сдавался. Он не разделял идей Зисиса, но слушал его с удовольствием. Какая-то нить связала вдруг семью Магисов с этим малознакомым студентом. После трехчасовой беседы между ними появилась непринужденность, исчезла официальность. Все говорили разом, смеялись, будто знали друг друга уже много лет. А отец просто расцвел от удовольствия, когда Зисис сказал:

- Я вижу, что ваша супруга превосходит всех нас ясностью мысли.

- Мери? Ты не поверишь, мальчик, но еще до прихода греков в Смирну она предвидела ход событий и говорила мне: «Пожар войны перекинется и на нашу землю, и ты увидишь, что в конце концов англичане сговорятся с турками и бросят нас на произвол судьбы». А я спорил с ней и уверял, что войны больше не будет.

- Значит, теперь вы признаете, что она была права!

Отец наклонился к самому уху юноши, но сказал громко, так чтобы слышала мать:

- Не говори ей об этом, а то она загордится. Она никогда не ошибалась в своих суждениях. Во всяком случае, я никогда не замечал этого.

Когда мы пошли спать, Нёви удовлетворенно и лукаво сказала мне:

- Да-а! Молодец этот студент, правда? Светлая голова.

- Держу пари, - ответила я, - что то же самое он думает о тебе.

- Ты уверена? Итак, я встретила рокового мужчину в моей жизни!

Обе мы весело рассмеялись. А из соседней комнаты донесся смех отца. Много лет уже мы не слышали его смеха… Он смеялся от удовольствия, что стал героем этого вечера.

-----------------

На этом я хочу закончить публикацию отрывков из романа «Мертвые ждут…», доведя его до некоей логической точки, возвращающей нас в самое начало повествования, где все события, произошедшие после, кажутся лишь словами скепсиса, прозвучавшими из уст матери семейства Магисов. Последние главы романа посвящены оккупации Греции в 1940-м году – сначала итальянцами, а затем и немецкими войсками. Людям, пережившим малоазийскую трагедию, больше свыкшимся, чем принявшим потерю своей родной земли, снова придется пережить драму войны, голод и страдания. Как правильно замечает сама писательница в прологе к роману, здесь главные герои – это события, но тем не менее было бы несправедливо не сказать в паре слов о дальнейших судьбах людей, о которых повествуется в книге. Отец, Василиос Магис, как и отец писательницы, станет рабочим в порту и умрет однажды утром по дороге на работу от разрыва сердца. Перед самой войной возвратится ни с чем из дальних странствий брат Алики Стефос, а вслед за ним и сестра Ино из Италии, не вытерпевшая рабского труда у своих хозяев. Мать всех примет под свое крыло, стараясь хоть как-то заработать на существование. Дядя Янгос, чувствующий себя как рыба в воде при любых обстоятельствах, после смерти своей жены Эрмиони заведет себе экономку, которая вместе со своей дочерью будет крутить им как хочет. Предварительно он предложит «завидную участь» Алики, но та откажется и уйдет, чтобы впоследствии все равно вернуться в его дом, пытаясь хоть как-то разгрузить свое семейство от бремени забот. Стефос отправится на фронт, где погибнет, а рассудительная Нёви и Зисис, которых будут связывать самые нежные чувства, присоединятся к Сопротивлению и уйдут в подполье. Их разлучит смерть Зисиса, схваченного однажды и замученного нацистами…

Чем заканчивается книга? Надеждой. Надеждой на лучшее будущее, которого ждут даже умершие для новых поколений – ведь она всегда остается живой.

Tags: "Мертвые ждут", Дидо Сотириу, греко-турецкий обмен населением, история, книги
Subscribe

Posts from This Journal “"Мертвые ждут"” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments