marmara_calypso (marmara_calypso) wrote,
marmara_calypso
marmara_calypso

Category:

Дидо Сотириу. «Мертвые ждут…» Отрывки из романа (6)

1630
Греческий дом в окрестностях Измира

Когда дядя Янгос приехал с острова Митилини, он вместе с братом снял в Кастелле небольшой дом, в котором временно нашли пристанище множество их родственников, не имевших ни денег, ни крова. Но вскоре дядя Янгос потерял терпение, снисходительность и великодушие, которые он проявил в первые дни, когда еще были свежи воспоминания о пережитых ужасах и радости спасения.

- Я не собираюсь превращать свой дом ни в приют, ни в какое-нибудь другое филантропическое заведение. Есть конфискованные школы, церкви, театры, наконец, скамейки в садах. И пусть все убираются отсюда! – раскричался он однажды.

Он оставил у себя только своего дядю, дядю Костиса, которого намеревался сделать сторожем на строительстве своей фабрики, и его дочь Пинеллу, помогавшую на кухне и своей красотой и веселым нравом оживлявшую этот унылый дом./…/

Долгое время мы обедали, сидя на полу по-турецки, и нашей пищей были бобы, зелень, свежая рыба или селедка. Дядя Янгос, подавая нам пример, наливал себе в тарелку пол-ложечки масла.

- Этого вполне достаточно, - заявлял он, глядя всем прямо в глаза. – Надо привыкать к некоторым лишениям, иначе нам не удастся построить фабрику.

Госпожа Эльвира из себя выходила от этих ограничений. В Айдыне у них была такая же изобильная кухня, как и у нас в доме. Они привыкли есть жирные восточные кушанья и много сладостей. Господин Герасимос считал, что лучший отдых после работы на фабрике – приготавливать колбасы, бастурму, маринады на всю зиму. Возвратившись с работы, он отправлялся на кухню, жарил печенку с яйцами и нес «закуску» жене, которая ожидала его, лежа в кровати и грызя семечки. Если он задерживался на кухне – господин Герасимос питал слабость к молоденьким служанкам, - она нетерпеливо звала:

- Герасимос, сколько можно ждать, так и аппетит пропадет.

- Иду, лапочка, иду, - отвечал он, но из кухни уходить не торопился.

В Айдыне много было разговоров о «золотом сердце» господина Герасимоса. Каждый год он выдавал замуж одну из своих служанок, давал ей приданое и заботился о ней. Правда, злые языки не забывали упоминать о странной случайности: почему-то первый ребенок у этих новобрачных всегда рождался семимесячным.

Теперь в Кастелле начались взаимные упреки и скандалы. Каждая семейная пара старалась тайком добавить что-то к скудному рациону. В белье заботливо припрятывались обернутые в бумагу сыр, масло, ветчина, сладости. А когда дети госпожи Эльвиры однажды проговорились, она захныкала:

- Стоило Герасимосу разок принести какую-то малость своей бедной жене, как эти выродки разболтали все! – И стала посылать Трифонаса в комнату к тете Эрмиони подглядывать, что приносит ей муж.

Все это видел дядя Костис, человек добрый и гостеприимный, и тяжело переживал, что должен сидеть в кухне, как нищий, ожидая, когда ему подадут тарелку супа.

- Эх, кто только не ел и не пил в доме дяди Костиса в благословенном Козагасы, - рассуждал он сам с собой. – Стоило только показаться гостям, как моя покойная Харица уже ставила кофейник на огонь, а я бежал доить коз, спешил собрать виноград, доставал пшеничные сухарики, жирный сыр. И все спрашивал себя: «Чем еще можно угостить человека в моем доме?»

Теперь он сидел, съежившись, в уголке кухни в синих суконных шальварах и красной феске, сдвинутой набок, и растерянно повторял:

- Смотри, до какого позора мы докатились! Какая проклятая земля! Земля без воды! Чего ж от нее ждать? У нас на родине оливкового масла больше, чем воды на этой земле!/…/

Там же в кухне у него была и постель, и узелок с вещами. Но ночью он никак не мог уснуть. Часто к нему приходил Трифонас, ложился рядом и просил:

- Расскажи что-нибудь о Козагасы, дядя Костис.

- Что же я расскажу тебе, сынок? Благословенные места! Воды сколько хочешь, а земля жирная, пахать ее – одно удовольствие. Как масло, земля была, сынок, как масло. Ах, помоги нам бог вернуться на нашу землю, а здесь мы умрем все. Тот, кто вырос в Малой Азии, сынок, не может больше нигде быть счастливым!

Каждый вечер они с Пинеллой отправлялись в церковь. Дядя Костис становился на колени, низко склонял голову и смиренно просил:

- Боже, услышь мою молитву. Дай успокоиться моему грешному телу там, где лежат кости моей Харицы. Помоги вернуться в Козагасы…

Потом вставал, брал Пинеллу за руку и говорил:

- Пойдем, дочка. – Он с трудом передвигал ноги, и его шальвары раскачивались медленно и печально.

Хождение в церковь было единственной прогулкой Пинеллы. Молодые люди в нашем квартале скоро поняли это и каждый вечер поджидали, когда Пинелла выйдет, в надежде, что она будет одна и с ней можно будет поговорить.

Ее красота и жизнерадостность были замечены всеми. Иногда она выходила на балкон, чтобы подышать морским воздухом. Упругая грудь ее вздымалась, игриво сверкали искрящиеся глаза, смеялись полные, влажные губы. Зеленщик, торговавший неподалеку, даже крестился.

- Боже мой, какая девушка! Послушай, Пинелла, душа моя, и зачем только бог прислал тебя сюда? Чтобы ты полностью завладела моим сердцем?

Пинелла весело смеялась и лукаво отвечала:

- Эх, Алекос, бедняга! Разве ты не знаешь, зачем богу это понадобилось? Чтобы вы обобрали нас до нитки и разбогатели!/…/

Дядя Костис первым просыпался по утрам, но стеснялся попросить даже чашечку кофе. Он, не умываясь, с досадой брал кувшины и торопился к водовозу, который кричал под бугром: «Вода! Вода из Поро-о-о!»

Купив воду, дядя Костис тяжело поднимался на бугор, вены на шее у него вздувались и, кажется, вот-вот готовы были лопнуть.

Он шел и приговаривал:

- Ох-хо-хо, до чего же мы дошли! Поглядите-ка! Где это видано, чтобы люди покупали воду! Тьфу, чтоб им провалиться, тем, кто заставил нас приехать в эту пустыню! Ничего себе, спокойная старость! И кто их просил приходить на нашу землю…/…/

Однажды утром хозяйка дома, злая и вечно недовольная, давно искавшая повода придраться к дяде Костису, закричала:

- Эй ты, драные шальвары, раз тебе наша земля не нравится, возвращайся к себе, если не боишься!

Дядя Костис взрогнул от неожиданности и забормотал:

- Сабала, Сабала!* (* видимо, искаж. тур. Sabahla – «утром»- прим. мое)

- Перестань ругаться, турецкое семя! – в бешенстве заорала хозяйка. – Ты бы лучше за своей бесстыжей дочкой присмотрел. Она голову заморочила всем мужикам в квартале, а ты, старый хрыч, не налюбуешься на нее!

- Провались ты, сатана! – рассердился дядя Костис. – Если бы ты не была женщиной, я бы тебе еще не то сказал. Держи лучше язык за зубами, слышишь? Оставь нас в покое, нам и так хватает забот!

Хозяйка пришла в неистовство и завопила, словно ее резали:

- Убирайтесь из моего дома, убирайтесь, паршивые беженцы! Вы отняли работу у наших мужей, вырываете у них изо рта хлеб, поганите нашу землю! Сколько лет мой Потис держал таверну в Фалероне, а тут, нате вам, является какой-то паршивый турок, строит рядом барак, держит там бесстыжих девок из Смирны, кланяется, лебезит – и отбил всю нашу клиентуру, чтоб ему провалиться!

Стали открываться соседние двери, из них высовывались женские головы, и вот уже целый хор вступился за хозяйку. Крики услышали женщины-беженки, жившие в школе, расположенной по соседству, прибежали и ввязались в перебранку. И тут такое началось – не приведи бог! Кто-то кого-то схватил за волосы, кто-то кого-то толкнул – пошла потасовка.

- Разлучницы проклятые, мужей наших уводите! – кричали местные.

- Они сами от вас уходят, лягушки вы холодные, кошки драные и голодные!

В драку вмешались мужчины. Зазвенели стекла, потекла кровь. Кто-то вызвал полицию, кое-кого забрали.

После этого случая дяде Костису жизнь стала не мила. Собрав в узел вещи, он взял за руку Пинеллу и собрался уходить.

- Поедем на Самос работать, - сказал он. – Оттуда хоть на родную землю поглядим. И когда наступит великий час, нам ближе будет до дома.

Никто его не удерживал.

- Совсем не умеет вести себя человек, - сказал дядя Янгос. – Упрямый, невыдержанный. Раз уж попал в чужие места – молчи, не давай повода для скандала.

- Что значит «чужие места», Янгос? – возмутился дядя Герасимос. – Разве мы не греки? А если они не считают нас греками, кто их просил «освобождать» нас? Погубили нас… Прогнали Венизелоса, а он…

- Хорошо, хорошо, Герасимос. Если мы станем углубляться и искать виновных, мы зайдем слишком далеко. А нам пока надо думать только о том, чтобы не вызывать раздражения против себя.

- Сохрани нас боже! – промолвила госпожа Эльвира. – Даже турки не испытывали к нам такой ненависти!

- Все уляжется со временем, все успокоится, - примирительным тоном сказал дядя Янгос. – Новые страсти, новые неприятности отвлекут людей. Это и есть жизнь.

***

Дом в Кастелле постоянно посещали усталые, изможденные люди, не знавшие, где приклонить голову, потерявшие всякую надежду. Выбитые из колеи, они искали какой-то опоры, каких-нибудь обнадеживающих вестей, искали правды. И все как один обращались к Янгосу и Герасимосу Сичаноглу.

- У вас большие связи, вам, наверно, что-нибудь известно. Возвратимся мы когда-нибудь на родину? Теперь, когда расстреляны эти шестеро?* Какая партия обеспечит нам возвращение на родину, кого надо поддерживать? (* После малоазиатской катастрофы были расстреляны 6 министров, виновных якобы в разгроме греческой армии в Малой Азии.)

- Я не интересуюсь политикой, - отвечал дядя Янгос. – Но бог всемогущ и всемилостив…

- Значит, вы верите, что когда-нибудь мы вернемся на родину? А все беженцы говорят: «Раз господин Янгос строит фабрику, значит, надежды на возвращение нет!»

Дядя Янгос в замешательстве оправдывался:

- Человек, привыкший работать, не отказывается от этого и на временном пристанище…

- Мы тоже хотим работать, но работы ведь нет. Дали бы нам хоть каменную землю, мы бы ее в пух превратили. Лишь бы дали. Сначала хоть немного, чтобы хибару построить…

- Все будет, все, - отвечал дядя Янгос. – Надо терпеливо ждать. Будет и работа, не надо только флагов поднимать, чтобы здесь подумали, будто беженцы – бунтовщики.

И люди уходили, на смену им приходили другие и просили работу на фабрике «за кусок хлеба». Приходила однажды и Стаса Роди просить работы. Но ее не приняли. Вышла к ней Хриси и сказала:

- Никого нет дома, милая. Все ушли.

- Неужели их никогда не бывает дома?

- Никогда, - ответила Хриси.

- Хорошо, хорошо, - смущенно сказала Стаса, делая вид, что поверила, и, огорченная, ушла.

Стаса Роди страшно похудела, постоянный сухой кашель сделал ее голос низким и грубым, похожим на мужской. Глаза и губы у нее были очень сильно накрашены. «Она стала жрицей любви, - сказал как-то дядя Янгос. – У нее и билет есть».

Я, Фотини и Трифонас рылись во всех словарях, пытаясь узнать значение этих слов, не подозревая, что вскоре нам очень часто придется сталкиваться с подобными словами и понятиями./…/

***

Постепенно в разных концах города начали появляться новые кварталы, заселявшиеся беженцами. Каждый стремился приобрести кусочек земли и превратить ее в миниатюрный макет покинутого в Анатолии хозяйства. Беженцы строили свои лачуги из кирпича, жести, досок, ящиков. Но прежде всего они начинали разводить цветы, сажали в кадках маленькие деревца. «Как-нибудь устроимся, - говорили они. – А без зелени как же можно?» Они лишали себя воды, чтобы напоить свои деревца. Они старательно белили крошечные лачужки, добавляя в известь синьку, чтобы стены были голубыми, как небо их новой родины. Женщины, днем бегавшие по городу в поисках работы, ночами вышивали занавески на окна.

- Только наши почему-то не устраиваются в каком-нибудь из кварталов, - говорил дядя Янгос. – За кого они хотят себя выдать, не понимаю!

Под словом «наши» он подразумевал моих отца и мать, денежные затруднения которых были значительно большими, чем можно было предполагать.

Всеобщее разорение, жестокая борьба за существование, стремление хоть как-то уцепиться за жизнь заставили людей отказаться от своих принципов, а тете Эрмиони забыть свои педагогические опыты. И я теперь могла вместе с другими детьми бегать по улицам и без труда навещать родных в Фреатиде, когда мне этого хотелось.

Мать встречала меня радушно, но никогда у нее не было ни времени, ни настроения поговорить со мной. Наши дороги постепенно расходились. Безденежье и надвигавшаяся нужда наложили на моих родных свой отпечаток. Я не понимала их. И они не понимали меня.

В доме дяди Янгоса стол был очень скромным, потому что хозяин хотел показать людям, каких лишений стоит ему строительство фабрики, что сам он нуждается и что у него не остается денег, чтобы давать в долг и заниматься филантропией. В дом моего отца, где никогда не принималось во внимание, что скажут люди, но всегда были рады помочь нуждающимся, пришли голод и нищета со всеми их приметами: пустыми желудками, дырявыми ботинками, поношенной одеждой, отсутствием даже куска мыла и неуплаченными долгами. И тут цветы отцовского оптимизма совсем завяли. Он понял, что ему не на что надеяться, понял, что ему не одолеть неприступную стену равнодушия, что он похоронен заживо. Куда он только ни обращался, кого только ни просил – все было безрезультатно.

- Я же здоровый мужчина, хороший работник, энергичный человек, у меня большой опыт в торговых делах, дайте мне работу, какую-нибудь работу! – взывал он. – Я готов работать все двадцать четыре часа в сутки!

Он обращался к знакомым, друзьям, родственникам. Но люди, которые раньше доверяли ему целые состояния, не брали его теперь даже секретарем. «Зачем это нужно? – говорили они между собой. – Со своим человеком можно веселиться, пить, но делать дела… Ему же неудобно приказывать… И сколько ему платить? А если придется сделать замечание?.. Или уволить? Нет, нет, лучше подальше от него!»

Отец был возмущен. «Ах, паразиты, ах, бандиты, ах-ах…» - и ругательства сыпались одно за другим. Глаза его наливались кровью и, казалось, готовы были выскочить из орбит. Это была ярость человека, сознающего свое бессилие и невозможность отомстить./…/

Мать была очень встревожена состоянием его психики. У нее самой нервы были расшатаны. Она по самому пустячному поводу плакала, потеряла всякий интерес к жизни, забыла, что такое веселье и смех. Она терзалась тем, что тетя Элени была вынуждена уехать в Италию и забрать с собой Ино./…/

Рири работала машинисткой в частной конторе. Она переменила два-три места, прежде чем устроилась на постоянную работу. Вечерами она занималась в консерватории по классу рояля и пения. Но постепенно забросила учебу. Не было ни денег на уплату за уроки, ни свободного времени. Мать прилагала много стараний, чтобы одевать Рири как можно лучше. Обладая тонким вкусом, она умело перешивала старые платья, которые отдавала ей тетя Эрмиони. Рири была в восторге от своих новых туалетов – она научилась довольствоваться тем, что есть.

Стефос, никогда не любивший учиться, устроился в мастерскую. Он похудел и всегда был в плохом настроении – мысли его целиком были заняты девушками, но он был очень стеснительный и неловкий. Его смущали мозоли на руках и въевшаяся в них копоть, поношенная одежда, выдававшая, что он простой рабочий. Он злился на всех и на все, что становилось препятствием между ним и Ниной, девушкой, которую он полюбил еще в Смирне. «Ее отец, - говорил Стефос, - человек предусмотрительный и умный, он сумел обеспечить своей семье хорошую жизнь. А наш отец сумел нам дать только это», - и он показывал на свои мозоли и старые заплатанные башмаки./…/

***

Как-то вечером в одну из суббот Стефос отплыл в Англию. Мать обняла его, словно он был маленьким мальчиком. Она целовала его глаза, щеки, волосы, взволнованная и грустная. Нужда отнимала у нее еще одного ребенка. Она теперь уже не думала о себе. Она дрожала только за сына. /…/ Стефос не любил и не знал моря. Он был человеком сухопутным, он даже плавать не умел. И мать, представляя его, такого беспомощного и слабого, в бесконечных просторах морей, боялась за него. Она чувствовала душой, какую бурю он переживает. Ей казалось, что она видит его, борющегося в шторм не с волнами, а со своим страхом. Она отдала бы все, лишь бы сказать ему: «Останься». Но что она может дать ему, кроме лишений и горечи? Она знала, что выдержки у Стефоса хватит ненадолго, и поторопилась сказать:

- В добрый час, сынок. Устраивай свою судьбу. Поищи счастья в новой жизни. Постарайся полюбить море, подружиться с ним. Сначала будет немножко трудно, но потом ты обретешь в нем и радость, и отдых.

- Не беспокойся, старушка! – ответил он, старательно скрывая волнение, и быстро ушел.

Через несколько месяцев Рири вышла замуж за господина Нондаса Дерлиса. Венчание состоялось в одной из церквей на острове Эгина. Свадьба прошла скромно и тихо. Удивительно, но все официальные события в семье Магисов – свадьбы, крестины, рождения – никогда не отличались пышностью и торжественностью. Наверно потому, что вся жизнь их была праздником…

Соседки поздравляли Рири, но не преминули потихоньку посплетничать:

- Видите, каковы эти беженки, вмиг захватывают хороших женихов! И без всякого приданого, разве что одна рубашка!..

Мать очень беспокоилась за судьбу Рири. Господин Нондас был на двадцать лет старше Рири. Он был ревнив и жесток. Он сразу же изолировал молодую жену от ее семьи и вообще от людей. Он запер ее в доме, доставшемся ему в наследство от отца, отдал под надзор своей матери, которая даже кошку не впускала в дом. Господин Нондас был человеком, который испытывал радость только тогда, когда слышал о трагедиях в жизни других людей. Когда кто-нибудь приходил к нему, он спрашивал: «Какие новости?» И если ему отвечали, что все хорошо, что люди радуются и веселятся, что кто-то получил диплом, что здоровье у кого-то хорошее, лицо его становилось мрачным, холодным, безразличным. И если пришедший продолжал свой рассказ в том же духе, Нондас еще больше мрачнел, угрюмо молчал, и человек поневоле замолкал. Но если ему приносили печальные вести о чьих-то несчастьях, переживаниях, опасностях, он становился веселым и радушным. Он приглашал собеседника пообедать с ним, был удивительно внимателен, оживлен. /…/

В Рири его раздражали веселый характер, детская беззаботность, неиссякаемый оптимизм, желание отодвинуть от себя все печальное, вечное стремление к радости. Это не вносило мира в семью. Господина Нондаса раздражали даже покорность Рири, ее свежесть, ее молодость. Молодость, которая так пленяла его и которую он возненавидел…

Жизнь Рири была похожа на жизнь в гареме. Мать приходила в отчаяние. Не о такой жизни мечтала она для своих детей. Она горько плакала, получая грустные письма из Италии от Ино, которая писала о своем полунищенском существовании, плакала о Стефосе, уехавшем на чужбину, о несчастной судьбе Рири, о моем отчуждении, которое все углублялось. Единственным утешением для нее была Нёви, которая росла под ее опекой, мужественно перенося безжалостную действительность, лишенная детской беззаботности и способности фантазировать.


Окончание следует

Tags: "Мертвые ждут", Дидо Сотириу, греко-турецкий обмен населением, история, книги
Subscribe

  • Про погоду в эти дни)

    Снежный репортаж в тв-новостях. Очень холодно эти дни в Стамбуле, и снег идет. Завтра тоже снег обещают. В Стамбуле он, конечно, не лежит - тает,…

  • Стамбул 8.02.21

    Сегодня в Стамбуле было +23,5 градуса. С утра долго не могло распогодиться, но после 11-ти тучи стали расходиться, а небо становиться все синее и…

  • (no subject)

    Битлис называют снежной столицей Турции - снега там выпадает больше всего. Вот и в эти дни Битлис не уронил своего звания - банкоматы занесло по…

promo marmara_calypso february 26, 2020 17:32 6
Buy for 100 tokens
В продажу поступил новый выпуск электронного журнала "Неизвестная Турция". Он вышел тематическим и рассказывает о местах, связанных с именем султана Селима Грозного. О чем можно узнать из этого выпуска: - о 4-х цистернах у мечети Явуза Селима (их там именно 4, а не 2, как принято…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments